Дважды роли не играют, только раз играют роль

Утагава Куниёси

Прощание с книгой

Юрий Левитанский

Нескончаемой спирали бесконечные круги.
Снизу вверх пролеты лестницы — беги по ним, беги.
Там, вверху, под самой крышей, в темноте горит окно...
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!

Я люблю сюжет старинный, где с другими наравне
Я не первый год играю роль, доставшуюся мне.

И, безвестный исполнитель, не расстраиваюсь я,
Что в больших твоих афишах роль не значится моя,
Что в различных этих списках исполнителей ролей
Среди множества фамилий нет фамилии моей.

Все проходит в этом мире, снег сменяется дождем,
Все проходит, все проходит, мы пришли, и мы уйдем.
Все приходит и уходит в никуда из ничего.
Все проходит, но бесследно не проходит ничего.

И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
Как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
Как сплетается с другими эта тоненькая нить,
Где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
Потому что в этой драме, будь ты шут или король,
Дважды роли не играют, только раз играют роль.

И над собственною ролью плачу я и хохочу,
По возможности достойно доиграть свое хочу —
Ведь не мелкою монетой, жизнью собственной плачу
И за то, что горько плачу, и за то, что хохочу.

1970

Тоска по постапокалипсису

Питер Брейгель ст. "Триумф смерти"

Всё начнётся потом

Сергей Юрский 

Всё начнётся потом,
когда кончится это
бесконечное душное, жаркое лето.
Мы надеемся, ждём, мы мечтаем о том,
чтоб скорее пришло
то, что будет потом.

Нет, пока настоящее не начиналось.
Может, в детстве...
ну в юности... самую малость...
Может, были минуты... часы... ну, недели...
Настоящее будет потом!

А на деле
На сегодня, назавтра и на год вперёд
столько необходимо-ненужных забот,
столько мелкой работы, которая тоже
никому не нужна.

Нам она не дороже,
чем сиденье за чуждым и скучным столом,
чем свеченье чужих городов под крылом.
Не по мерке пространство и время кроя,
самолёт нас уносит в чужие края.
А когда мы вернёмся домой, неужели
не заметим, что близкие все почужели?

Я и сам почужел. Мне ведь даже не важно,
Что шагаю в костюме неважно отглаженном,
Что ботинки не чищены, смято лицо,
Что на встречных - на женщин! - гляжу с холодцом.

Это - не земляки, а прохожие люди,
Это все - к настоящему только прелюдия.
Настоящее будет потом. Вот пройдет
Этот суетный, мелочный, маятный год -
И мы выйдем на волю из мучавшей клети,
Вот окончится только тысячелетье!..

Ну, потерпим, потрудимся - близко уже:
В нашей несуществующей сонной душе
Все уснувшее всхлипнет и с криком проснется!
…Вот окончится жизнь - и тогда уж начнется…

1977

Пути наших тиранов (дороги, которые не выбирают)

Фото: А.К. http://rgaspi.org/about/ob_arkhive/

У римской забытой дороги

Евгений Евтушенко

У римской забытой дороги
недалеко от Дамаска
мертвенны гор отроги,
как императоров маски.

Кольца на солнце грея,
сдержанно скрытноваты,
нежатся жирные змеи –
только что с Клеопатры.

Везли по дороге рубины,
мечи из дамасской стали,
и волосами рабыни,
корчась, ее подметали.

Старый палач и насильник,
мазью натершись этрусской,
покачиваясь в носилках,
думал наместник обрюзглый:

«Пусть от рабочей черни
лишь черепа да ребра:
все мы умрем, как черви,
но не умрет дорога...»

И думал нубиец-строитель,
о камни бивший кувалдой,
но все-таки раб строптивый,
но все-таки раб коварный:

«Помня только о плоти,
вы позабыли бога,
значит, и вы умрете,
значит, умрет и дорога...»

Сгнивали империи корни.
Она, расползаясь, зияла,
как сшитое нитками крови
лоскутное одеяло.

Опять применяли опыт
улещиванья и пыток.
Кровью пытались штопать,
но нет ненадежней ниток.

С римского лицемерия
спала надменная тога,
и умерла империя,
и умирала дорога.

Пытались прибегнуть к подлогу.
Твердили, что в крови, когда-то
пролитой на дорогу,
дорога не виновата.

Но дикой травы поколенья
сводили с ней счеты крупно:
родившая преступленья,
дорога сама преступна.

И всем палачам-дорогам,
и всем дорогам-тиранам
да будет высоким итогом
высокая плата бурьяном!

Так думал я на дороге,
теперь для проезда закрытой,
дороге, забывшей о боге,
и богом за это забытой.

1967

Дорога - одна из самых универсальных и экзистенциальных метафор, которая настолько сильна своей обобщающей силой, что иногда, вот как в этот раз, не сразу удается разглядеть, что дорога - это именно дорога. 

Остальные метафоры, впрочем, остались метафорами, и некоторые из них прямо на глазах паронимично проявляются до боли знакомыми топонимами и этнонимами. Этот стих - словно мост, проложенный между поколениями тех, которые всё пытаются сшивать расползающееся одеяло и при этом напрасно боятся, что завтра останутся без этой нужной работы.

Молодым здесь не место

С каштана облетают наземь свечи

Альфред Хаусман (перевод мой)

С каштана облетают наземь свечи,
Струится прочь по ветру терна цвет,
Дверь хлопает, дождь в окна хлещет,
Дай кружку брат; весь май сошел на нет.

На целую весну наш путь короче,
И эту четверть года снова не пройти.
Грядущий май вновь солнце нам пророчит,
Но нам тогда уже не будет двадцать три.

Конечно мы не первые засели
В кабак, пока штормами рвутся в прах
Надежд и веры полные затеи,
Кляня того, кто все устроил так.

Воистину нет правды в небесах:
Лишить всего, что мы любили
И средь веселья бросить в дураках,
Которых ноги кормят на пути к могиле, -

Несправедливо! Впрочем, дай-ка жбан,
Дружище, мы ведь не царями вышли.
И человеческая участь наша та,
Которой выше не подпрыгнешь.

Увы, сегодня здесь гроза гремит,
А завтра уж ее не будет тут,
Другие кости плоть обременит,
В другой груди томиться будет дух.

Но бед, которых прах строптивый наш
Стяжает в вечности, кружится карусель.
Терпеть их можем - и поэтому должны.
Ты небо подопри плечом и пей свой эль.

Оригинал: The Chestnut Casts His Flambeaux
А. Хаусман 1922
Перевод А.К. 2026

Старикам тут не место

Все знают фильм братьев Коэнов "Старикам тут не место" - No Country for Old Men. Название фильма показалось мне немного странным, полез разбираться, оказалось, что это первая строчка стиха ирландского поэта Уильяма Батлера Йейтса. 

Профессионального перевода от известных поэтов и переводчиков этот стих не имеет, а то народное творчество, что гуляет по сети, мне показалось, не совсем точно передает его смысл. Поэтому я решил это народное творчество обогатить своим вариантом перевода. 

К тому же, данное произведение кажется мне весьма злободневным призывом к самоуважению и совести тех, кто волею судеб стал к месту в эпоху постэтики, искусственного интеллекта и моральной запутанности.

Отплытие в Византию

Уильям Батлер Йейтс 

(перевод мой 3.10.2024)

Увы, для стариков нет места в мире этом!
Сомкну́ты молодости дружные ряды.
На марше к смерти, увлеченные расцветом
Поют о жизни песнь свою они,
Кружась калейдоскопом плоти по планете,
Не думая о том, что ждет их впереди.
Наполнен сладострастной музыкой их круг.
И к монументам вековечного ума он глух.

II
Проживший жизнь для жизни сущий тлен.
Быть пугалом в обносках не при деле
Я не хочу. Пока души моей рефрен
Звучит настойчиво в побитом жизнью теле,
Остаток этой песни посвящу я тем,
Кто после жизни остается в мире.
И вот плыву я уж чрез море
На место Византийское святое.

III
О, в славе мудрецы, которым одесную Бога
И в золоте мозаик просиять дано,
Круговращеньем гряньте с горнего чертога,
Возьмите душу подмастерьем в хор святой.
Пусть сердце, ревностный слуга больного
Страстями тела, обретет покой.
Я знаю, ждет меня награда -
Частицей воплотиться вечного Царь-града.

IV
Покинув безвозвратно дольний мир природный,
Мне вновь живое тело не принять,
Искусственную форму грек-ювелир проворный
Огнем заставит в золоте и смальте засиять
Святыней для царей ленивых вдохновенной
Или на удивленье византийской знати -
Я с ветви золотой им буду возвещать,
О том, что было, есть и стоит ожидать.




Оригинал:

Sailing to Byzantium
Y. B. Yeats.

I
That is no country for old men. The young
In one another's arms, birds in the trees,
—Those dying generations—at their song,
The salmon-falls, the mackerel-crowded seas,
Fish, flesh, or fowl, commend all summer long
Whatever is begotten, born, and dies.
Caught in that sensual music all neglect
Monuments of unageing intellect.

II
An aged man is but a paltry thing,
A tattered coat upon a stick, unless
Soul clap its hands and sing, and louder sing
For every tatter in its mortal dress,
Nor is there singing school but studying
Monuments of its own magnificence;
And therefore I have sailed the seas and come
To the holy city of Byzantium.

III
O sages standing in God's holy fire
As in the gold mosaic of a wall,
Come from the holy fire, perne in a gyre,
And be the singing-masters of my soul.
Consume my heart away; sick with desire
And fastened to a dying animal
It knows not what it is; and gather me
Into the artifice of eternity.

IV
Once out of nature I shall never take
My bodily form from any natural thing,
But such a form as Grecian goldsmiths make
Of hammered gold and gold enamelling
To keep a drowsy Emperor awake;
Or set upon a golden bough to sing
To lords and ladies of Byzantium
Of what is past, or passing, or to come


1928