Сдвиг парадигмы

Эпизод 1. «Когда вышли пятьдесят лет после смерти Пушкина и одновременно распространились в народе его дешевые сочинения и ему поставили в Москве памятник, я получил больше десяти писем от разных крестьян с вопросами о том, почему так возвеличили Пушкина? На днях еще заходил ко мне из Саратова грамотный мещанин, очевидно сошедший с ума на этом вопросе и идущий в Москву для того, чтобы обличать духовенство за то, что оно содействовало постановке „монамента“ господину Пушкину.

В самом деле, надо только представить себе положение такого человека из народа, когда он по доходящим до него газетам и слухам узнает, что в России духовенство, начальство, все лучшие люди России с торжеством открывают памятник великому человеку, благодетелю, славе России — Пушкину, про которого он до сих пор ничего не слышал. Со всех сторон он читает или слышит об этом и полагает, что если воздаются такие-почести человеку, то, вероятно, человек этот сделал что-нибудь необыкновенное, или сильное, или доброе. Он старается узнать, кто был Пушкин, и, узнав, что Пушкин не был богатырь или полководец, но был частный человек и писатель, он делает заключение о том, что Пушкин должен был быть святой человек и учитель добра, и торопится прочесть или услыхать его жизнь и сочинения. Но каково же должно быть его недоумение, когда он узнает, что Пушкин был человек больше чем легких нравов, что умер он на дуэли, т. е. при покушении на убийство другого человека, что вся заслуга его только в том, что он писал стихи о любви, часто очень неприличные.

То, что богатырь и Александр Македонский, Чингисхан или Наполеон были велики, он понимает, потому что и тот и другой могли раздавить его и тысячи ему подобных; что Будда, Сократ и Христос велики, он тоже понимает, потому что знает и чувствует, что и ему, и всем людям надо быть такими; но почему велик человек за то, что он писал стихи о женской любви,— он не может понять».

(Л.Н. Толстой, Что такое искусство?)

Эпизод 2. «Все мы знаем отношение большинства американцев к католической церкви. Согласен, в их глазах мы архаичны и костны. Люди считают Библию заумной, даже нудной. Желая рассеять недоразумение, мы объявляем этот год годом обновления как веры, так и ритуалов. Вот, например, распятие. Да, это исконный символ нашей веры. Однако святая церковь решила отринуть устоявшийся, но слишком мрачный образ Спасителя на кресте. Иисус пришел на землю не пугать нас. Он пришел нам помочь. Христос бодрячок! Исходя из этой роли Господа мы разработали новый мажорный символ.

Я рад вам представить одно из многих на этот год запланированных прикольных новшеств проекта католичество — это круто. Итак, ликуйте. Дружище Христос!

Название символа пока не утверждено Папой, так, предварительный, условный термин. Смотрите — классный тип?!»

(к/ф “Догма”)

Что такое искусство по Толстому

Внимание! Дэнджер! Алерт! Производится попытка высоконравственного посыла через Интернет!

Однажды Дима Харди в комментариях к моему посту про Библию, исполенную на пергаментах из телячьей кожи и украшенной роскошными иллюстрациями, сказал, что это и есть искусство нашего времени. Я не нашелся тогда ни согласиться, ни поспорить с этим утверждением, и ушёл читать Толстого - как раз незадолго до этого я натолкнулся на его трактат об искусстве. Видимо, настало время его прочесть, решил я, распечатал этот довольно объемный труд и принялся его читать в метро.

Надо заметить, что сам термин искусства довольно многопланен, под ним часто имеется ввиду и мастерство, и творчество, и эстетика, и ремесло, а уж определений этого понятия - от бытовых, стереотипных до основанных на древних философских школах - и вовсе не счесть. Но не Льву Толстому, конечно.

Хотя труд довольно объемный, я прочел его взахлеб. Кстати, у Толстого очень тонкий юмор, если постараться, его можно разглядеть за максимально нейтральными, выверенными, я бы даже не побоялся сказать, политкорректными, формулировками.

Что за вопрос?

Вопрос об искусстве совершенно непраздный, как может показаться. Я прогуглил насчет его роли в родной федерации.

Оказалось, что однако! Государство считает культуру (а значит и искусство как направление человеческой деятельности в сфере культуры) важным инструментом обеспечения "социальной стабильности, экономического роста и национальной безопасности государства" и поставило перед собой задачу сформировать "единое культурное пространство".

Отрадно, что понятия "культура" и "массовые коммуникации" всё ещё разводятся на уровне понимания Министерства культуры. Печально, что при этом они уже, как Инь и Янь с единым бюджетом, кстати, немалым. В 2007 году расходы федерального бюджета на поддержку культуры и средств массовой информации составили 1,2% от ВВП. Для сравнения - 3,8% тратилось в 2007 на здравоохранение и спорт, 5,7% на образование, около 2,7% на оборону.

Если посмотреть на структуру расходов внутри бюджета, становится очевидно, что основной упор делается на поддержку носителей (или переносчиков?) культурных битов, таких как музеи, выставки, библиотеки, театры, цирки, телерадио, кинематограф, информационные агентства (почему-то там до сих пор не фигурирует интернет, наверное, он в бюджете Минобороны). За воспроизводство тех, кто создает эти биты, по-видимому, отвечает Минобразования.

Во времена Льва Николаевича на образование тратилось денег меньше, чем на распространение его результатов в виде искусства. Видимо, так закладывались основы общества потребления и зарождалась эпоха массовой культуры, в которой удовлетворение культурных потребностей будет для человека прежде всего услугой, а не результатом его жизнедеятельности.

На поддержание искусства в России, где на народное образование тратится только одна сотая того, что нужно для доставления всему народу средств обучения, даются миллионные субсидии от правительства на академии, консерватории, театры. Сотни тысяч рабочих — плотники, каменщики, красильщики, столяры, обойщики, портные, парикмахеры, ювелиры, бронзовщики, наборщики — целые жизни проводят в тяжелом труде для удовлетворения требований искусства, так что едва ли есть какая-нибудь другая деятельность человеческая, кроме военной, которая поглощала бы столько сил, сколько эта.

Но мало того, что такие огромные труды тратятся на эту деятельность,— на нее, так же как на войну, тратятся прямо жизни человеческие: сотни тысяч людей с молодых лет посвящают все свои жизни на то, чтобы выучиться очень быстро вертеть ногами (танцоры); другие (музыканты) на то, чтобы выучиться очень быстро перебирать клавиши или струны; третьи (живописцы) на то, чтобы уметь рисовать красками и писать все, что они увидят; четвертые на то, чтобы уметь перевернуть всякую фразу на всякие лады и ко всякому слову подыскать рифму. И такие люди, часто очень добрые, умные, способные на всякий полезный труд, дичают в этих исключительных, одуряющих занятиях и становятся тупыми ко всем серьезным явлениям жизни, односторонними и вполне довольными собой специалистами, умеющими только вертеть ногами, языком или пальцами.

Прошу считать актуальность вопроса непреходящей и читать далее!

К искусству!

Лев Николаевич писал свой трактат "Что такое искусство?" пятнадцать лет. В это охотно веришь, прочитав его анализ подходов к определению искусства. Я не представляю, как можно было запастисть таким количеством терпения, чтобы прочесть - причем, в оригиналах - всех этих французских эстетиков и немецких философов?

Сначала Толстой показал, что понятние красоты нужно вывести за рамки определения искусства как субъективную характеристику предмета искусства, а о вкусах не спорят. Таким образом он лишил основания подавляющее большинство сделанных до него определений искусства - практически все они строились на отношении к красоте. Остальную часть, основанную на том, что целью искусства является получаемое от него наслаждение, он отбросил как лишенную жизненного прагматизма и предложил рассматривать искусство, как одно из условий человеческой жизни. Здесь он вплотную подходит к фундаменту своего понимания искусства - оно есть одно из средств общения людьми между собой.

Искусство не есть, как это говорят метафизики, проявление какой-то таинственной идеи, красоты, бога; не есть, как это говорят эстетики-физиологи, игра, в которой человек выпускает излишек накопившейся энергии; не есть проявление эмоций внешними знаками; не есть производство приятных предметов, главное — не есть наслаждение, а есть необходимое для жизни и для движения к благу отдельного человека и человечества средство общения людей, соединяющее их в одних и тех же чувствах.

Вот это самое интересное - искусство это, во-первых, чувство, а во-вторых, его передача другому.

Чувства бывают разными, например, низменными, они, конечно, не могут составить основу произведения искусства. А какие могут? Лев Николаевич и в этом разобрался:

Человечество не переставая движется от низшего, более частного и менее ясного к высшему, более общему и более ясному пониманию жизни. И как во всяком движении, и в этом движении есть передовые: есть люди, яснее других понимающие смысл жизни, и из всех этих передовых людей всегда один, более ярко, доступно, сильно — словом и жизнью — выразивший этот смысл жизни. Выражение этим человеком этого смысла жизни вместе с теми преданиями и обрядами, которые складываются обыкновенно вокруг памяти этого человека, и называется религией. Религии суть указатели того высшего, доступного в данное время и в данном обществе лучшим передовым людям, понимания жизни, к которому неизбежно и неизменно приближаются все остальные люди этого общества. И потому только религии всегда служили и служат основанием оценки чувств людей. Если чувства приближают людей к тому идеалу, который указывает религия, согласны с ним, не противоречат ему,— они хороши; если удаляют от него, не согласны с ним, противоречат ему,— они дурны.

Однако, не все так просто, и думать нам всё-таки придётся, чтобы не поставить на место бога то, что не есть бог (как произошло в эпоху Возрождения, например). Чтобы начать, нужно проверить на тождественность понятия "церковное" и "истинное". Толстой советует христианам стремиться к религиозному сознанию, основанному не на религиозном культе, который вторичен, а на существенных положениях учения Христа - "непосредственном отношении каждого человека к Отцу и вытекающем из этого братства и равенства всех людей и потому замене всякого рода насилия смирением и любовью". Впрочем, по сравнению с варварством и церковный вариант предлагает более высокую нравственную планку, замечает Толстой. Это он как бы о том, с чего начать для тех, кто до сих пор верит в гороскопы, разницу между демократами и либералами или работает в гибэдэдэ.

Впрочем, и не всё так сложно - настоящее искусство должно быть понятно всем:

Дело искусства состоит именно в том, чтобы делать понятным и доступным то, что могло быть непонятно и недоступно в виде рассуждений. Обыкновенно, получая истинно художественное впечатление, получающему кажется, что он это знал и прежде, но только не умел высказать.

Хорошее христианское искусство "передает чувства, вытекающие из религиозного сознания человека в мире, либо самые простые житейские чувства, доступные всем людям всего мира". 

Белое и черное

Развлекательная часть поста! Сейчас я перечислю, что Лев Николаевич относил к настоящему искусству, а что не очень.

Сам Толстой оговаривается, что своему выбору он не придает большого веса, так как относится к сословию "с извращенным ложным воспитанием вкусом". Всё свое творчество Толстой относит к "дурному" искусству, кроме рассказа "Бог правду видит" и "Кавказского пленника".

Г	Не Г
Дикие и часто бессмысленные для нас произведения древних греков Софокла, Эврипида, Эсхила, в особенности Аристофана, или новых: Данта, Тасса, Мильтона, Шекспира Ибсен, Метерлинк, Верлен, Малларм, Пювис де Шаван, Клингер, Бёклин, Штук, Шиейдер	Илиада, Одиссея, история Иакова, Исаака, Иосифа, и пророки еврейские, и псалмы, и евангельские притчи, и история Сакиа-Муни, гимны ведов «Разбойники» Шиллера «Хижина дяди Тома» Достоевский «Мертвый дом» «Адам Бид» Джоржа Элиота "Дон Кихот" комедии Мольера Диккенсовы «Коперфильд» и «Пиквикский клуб» Повести Гоголя Повести Пушкина Некоторые вещи Мопассана
Рафаэль Микеланджело с его нелепым «Страшным судом»	Крамской Langley Милле Ге Liezen Mayer
Весь Бах Весь Бетховен с его последним периодом Вагнер Лист Берлиоз Брамс Рихард Штраус	Пение большого хоровода баб Народные песни
Образа Васнецова в Киевском Соборе	Рисунок Васнецова к рассказу Тургенева "Перепелка"
"Гамлет" Росси	Рассказ о театре у дикого народа вогулов

Короче

Мне близка идея Толстого о том, что искусство есть "орудие общения, а значит прогресса, движения вперед человечества к совершенству". Искусство это не просто источник эстетического наслаждения, у него важная задача в обществе. Процитирую самого Толстого:

Задача искусства огромна: искусство, настоящее искусство, с помощью науки руководимое религией, должно сделать то, чтобы то мирное сожительство людей, которое соблюдается теперь внешними мерами,— судами, полицией, благотворительными учреждениями, инспекциями работ и т. п.,— достигалось свободной и радостной деятельностью людей. Искусство должно устранять насилие. И только искусство может сделать это.

Лев Толстой. О писательстве.

В "Исповеди" Льва Толстого есть строчки, где он пишет про себя, 26-летнего молодого офицера, только вернувшегося в Петербург после участия в обороне Севастополя и обретшего славу за "Севастопольские рассказы". В этих строчках он признается, насколько заблуждался он в тот период своей жизни, когда считал, что его призвание как "человека мысли" - учить людей.

"В это время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости. В писаниях своих я делал то же самое, что и в жизни. Для того чтобы иметь славу и деньги, для которых я писал, надо было скрывать хорошее и выказывать дурное. Я так и делал. Сколько раз я ухитрялся скрывать в писаниях своих, под видом равнодушия и даже лёгкой насмешливости, те мои стремления к добру, которые составляли смысл моей жизни. И я достигал этого: меня хвалили.

Мы все тогда были убеждены, что нам нужно говорить и говорить, писать, печатать — как можно скорее, как можно больше, что всё это нужно для блага человечества. И тысячи нас, отрицая, ругая один другого, все печатали, писали, поучая других. И, не замечая того, что мы ничего не знаем, что на самый простой вопрос жизни: что хорошо, что дурно, — мы не знаем, что ответить, мы все, не слушая друг друга, все враз говорили, иногда потакая друг другу и восхваляя друг друга с тем, чтоб и мне потакали и меня похвалили, иногда же раздражаясь и перекрикивая друг друга, точно так, как в сумасшедшем доме. ...

Тысячи работников дни и ночи из последних сил работали, набирали, печатали миллионы слов, и почта развозила их по всей России, а мы всё ещё больше и больше учили, учили и учили и никак не успевали всему научить, и всё сердились, что нас мало слушают". (Исповедь, 2 глава, 1882 год).

Мне почему-то подумалось, что подобная парадигма широко распространилась среди людей вместе с интернетом. Наверное, знать, что тебя читают и слышат – испытание, к которому многие, если не все, из нас, блоггеров, оказались абсолютно не подготовлены.

Лев Толстой. Пролог.

«Да, поразительно одурение нашего, так называемого образованного мира!»

Я должен уж в который раз сознаться в своем невежестве — я не знаю, кто такой Лев Николаевич Толстой! Вернее, судя по его словам, знаю о нём неправильно.

— Как я счастлив… что писать дребедени многословной вроде «Войны» я больше никогда не стану.

— Люди, любят меня за те пустяки — «Война и мир» и т.п., которые им кажутся очень важными.

Это не я сказал. Это Лев Николаевич сказал. Уж если такие монументы, как «Война и мир», не ставил себе Лев Николаевич в заслугу, то что он считал в своей жизни важным? Для чего жил? Остался ли доволен достигнутым за долгие лета, отпущенные ему Господом?

Есть знатоки литературы, которые отказывают графу в писательском таланте — король, мол, голый. Критикуя и разоблачая Толстого, они не замечали, что делали это напрасно: король давно сбросил с себя мантию сам и даже не собирался прикрываться.

Да и как прикроешь 100 томов собрания сочинений? Могу предположить, что образованная публика наслышана едва о десятой его части — «Войне и мире», «Анне Карениной», «Крейцеровой сонате»,«Хаджи-Мурате», «Воскресении», «Севастопольских рассказах», что ещё? Итого, томов 10 из 100, не более. Таким образом, даже исходя из теории вероятности, в этих оставшихся девяноста томах должно же быть нечто ценное! И может быть, даже более ценное, чем-то, что на слуху. По крайней мере я в этом уверен.

Я не надеюсь одним очерком всё прояснить, разобраться. Им я, пожалуй, лишь начну регулярную серию, в которой постараюсь узнать как можно больше о той стороне творчества писателя, которую от нас скрывают книжные магазины. Был вчера в самом главном книжном на Арбате - есть 5 или 6 книг, включая "Войну" и "Анну Каренину".

Почему я заинтересовался творчеством Толстого? А затем, что по прочтению кое-чего из его публицистики и переписки (совсем немного есть в публичных электронных библиотеках) появилось у меня ощущение и почти уверенность, что мысли Толстого о жизни российской не только не устарели за 100 лет, но обрели актуальность и силу. Поэтому могут быть полезными нам, людям эпохи одноклассников, для понимания фундаментальных причин происходящего сегодня.

Вот его напутствие людям 20-го столетия, очевидно, оставшееся неисполненным. Может, мы, люди 21-го столетия, сможем?

«Вам, молодым людям, людям 20 столетия, людям будущего, если вы точно хотите исполнить свое высшее человеческое назначение, надо прежде всего освободиться, во-первых, от суеверия о том, что вы знаете, в какую форму должно сложиться человеческое общество будущего, во-вторых, от суеверия патриотизма, чешского или славянского, в-третьих, от суеверия науки, т.е. слепого доверия всему тому, что вам передают под фирмой научной истины, в том числе и разные экономические и социалистические теории, в-четвертых, от главного суеверия, источника всех зол нашего времени, о том, что религия отжила свое время, а есть дело прошлого. Освободившись же от этих суеверий, вам надо прежде всего постараться изучить все то, что в области определения истинных основ, религиозных основ жизни сделано всеми величайшими мыслителями мира, и, усвоив разумное, религиозное мировоззрение, исполнять его требования не для того, чтобы достигнуть вами или кем бы то ни было определенной цели, а для того, чтобы исполнить свое назначение человека, несомненно ведущее к неведомой нам, но несомненной благой цели». (Л.Н.Толстой "О социализме").